SKIF


.


SKIF  /  НАШИ ПУТЕШЕСТВИЯ  /  "УВАЖАЯ ПОЧТЕННУЮ ТРАДИЦИЮ..." - 2


   




          


   





"УВАЖАЯ ПОЧТЕННУЮ ТРАДИЦИЮ..." - 2



(Пост опубликован также на сайте "Русская планета" 22 апреля 2015, 01:21

http://club.rusplt.ru/index/post_904.html )


Замятин и Оруэлл - первые идеологи киберпанка.






Евгений Замятин о юрких авторах и ценности глиняного мыла

Абсурдный выпад издания «КоммерсантЪ» в адрес всей русской литературы в публикации 200 ЛЕТ ПРИ СМЕРТИ, с использованием писательских цитат, тем не менее, даёт повод кое-что уточнить, поскольку материал был подан не корректно, в расчёте на поверхностное восприятие читателя. Пёстрая спекуляция знаменитыми именами, с сильным смещением акцентов. Например, цитата Джорджа Оруэлла  вырвана из авторского контекста, где на примере разных стран рассматривается возможность существования любой литературы в тоталитарном обществе. Статья написана в 1944 – 1945 гг. и называется «Подавление литературы». Для наглядности «метода» я процитирую  Оруэлла, выделив ту часть, которая была использована в публикации «КоммерсантЪ»:

«…история тоталитарных обществ, групп или объединений, исповедующих тоталитаризм, показывает, что утрата свободы враждебна всем формам литературы. За годы гитлеровского режима от немецкой литературы почти ничего не осталось, и в Италии положение было немногим лучше. Русская литература, насколько можно судить по переводам, после первых лет революции пришла в заметный упадок, хотя отдельные ее поэтические произведения, очевидно, лучше прозаических. Русских романов, заслуживающих серьезного к себе отношения, за последние пятнадцать лет появилось в переводах считанное число, а может быть, и вообще не появилось. В Западной Европе и в Америке большие отряды литературной интеллигенции либо прошли через членство в коммунистической партии, либо горячо ее поддерживали, однако это массовое левое движение породило удивительно мало книг, которые стоит прочесть. С другой стороны, и правоверный католицизм, похоже, крепко порушил определенные литературные жанры, в первую очередь роман. Много ли наберется за три столетия добрых католиков, которые в то же время были и хорошими романистами? Просто есть вещи, со славословием несовместимые, и тирания — одна из них. Не написано ни единой хорошей книги во славу инквизиции…» (конец цитаты)


Как видим, стóит несколько шире дать цитату, и фантом «мёртвой русской литературы» растворяется среди европейских литератур, давно прибитых инквизицией, затем фашизмом и коммунизмом… И напротив, прочитав лишь выделенную часть текста, можно подумать, что Оруэлл не уважал русскую литературу, что абсурдно, поскольку самая знаменитая его книга написана под явным влиянием более раннего произведения русского писателя Евгения Замятина.

С цитатами других авторов – примерно, аналогично. Известна критика со стороны Александра Блока литературы «Серебряного века»: поэт остро реагировал на процесс измельчания многих коллег по цеху, увлекавшихся формализмом и созданием новых направлений, в ущерб творчеству. Что из этого следует? – ровным счётом ничего. Сомневаться в значении всей русской литературы могли лишь отдельные авторы-оригиналы, чьё мнение легковесно, поскольку это такой же незыблемый национальный Знак мировой культуры, как английский театр или итальянская опера. Здесь и доказывать нечего – проблема в другом.

Любая литература (кино, театр, живопись, музыка…) перестаёт быть искусством даже при наличии больших талантов, если авторы начинают лгать себе и людям, оправдывая творческий конформизм хорошим гонораром, особенностью политического момента и прочей конъюнктурой дня насущного. Да, внешне всё остаётся прежним, но в их душах происходит нечто таинственное, что можно сравнить с превращением вина в уксус, например, или с утратой мужской способности любить после проявленной трусости. Настоящий писатель (режиссёр, драматург, художник, композитор…) отличен тем, что вынужден идти против течения как лосось на нерест, зная, что его опустошённый труп, измочаленный о подводные камни, затем сожрут без остатка мелкие падальщики и черви. Истинное творчество несовместимо с конформизмом. Такова мысль, многократно высказанная в текстах Замятина и Оруэлла. Да, они критиковали литературу, но какую? Есть хороший текст, поясняющий, почему нельзя использовать реактивные писательские цитаты для широких обобщений. Обратимся к Замятину:

«…В 1794 году 11 мессидора Пэйан, председатель комитета по Народному Просвещению, издал декрет – и вот что, между прочим, говорилось в этом декрете:

"Есть множество юрких авторов, постоянно следящих за злобой дня; они знают моду и окраску данного сезона; знают, когда надо надеть красный колпак и когда скинуть... В итоге они лишь развращают вкус и принижают искусство. Истинный гений творит вдумчиво и воплощает свои замыслы в бронзе, а посредственность, притаившись под эгидой свободы, похищает ее именем мимолетное торжество и срывает цветы эфемерного успеха..."

Этим презрительным декретом – французская революция гильотинировала переряженных придворных поэтов. А мы – своих "юрких авторов, знающих, когда надеть красный колпак и когда скинуть", когда петь сретение царя и когда молот и серп, – мы их преподносим народу как литературу, достойную революции. И литературные кентавры, давя друг друга и брыкаясь, мчатся в состязании на великолепный приз: монопольное право писания од, монопольное право рыцарски швырять грязью в интеллигенцию. Я боюсь – Пэйан прав: это лишь развращает и принижает искусство. И я боюсь, что если так будет и дальше, то весь последний период русской литературы войдет в историю под именем юркой школы, ибо неюркие вот уже два года молчат.

(…)

Главное в том, что настоящая литература может быть только там, где ее делают не исполнительные и благонадежные чиновники, а безумцы, отшельники, еретики, мечтатели, бунтари, скептики. А если писатель должен быть благоразумным, должен быть католически-правоверным, должен быть сегодня полезным, не может хлестать всех, как Свифт, не может улыбаться над всем, как Анатоль Франс, – тогда нет литературы бронзовой, а есть только бумажная, газетная, которую читают сегодня и в которую завтра завертывают глиняное мыло.

(…)

Я боюсь, что настоящей литературы у нас не будет, пока не перестанут смотреть на демос российский, как на ребенка, невинность которого надо оберегать. Я боюсь, что настоящей литературы у нас не будет, пока мы не излечимся от какого-то нового католицизма, который не меньше старого опасается всякого еретического слова. А если неизлечима эта болезнь – я боюсь, что у русской литературы одно только будущее: ее прошлое.» (Из статьи Е.И. Замятина «Я боюсь», 1921 г.)


*   *   *


 


Машина – это «мы»?

Светлое имя Оруэлла вспоминают, прежде всего, в связи со знаменитой антиутопией «1984», в которой многие поторопились узреть лишь Советскую Россию времён Сталина, реализованную в фантастической реальности будущей Англии. Конечно, параллелей немало: автор явно «писал с натуры»… Поэтому глупо отрицать «русскую» аналогию, к тому же зловеще (хотя и случайно) подтверждённую с точностью до года началом советской перестройки. И всё же замечу, что основная идея произведения далека от проблем существования индивида в условиях диктатуры тех лет. Думать иначе – значит мельчить не только Оруэлла, но и его достойных предтеч.

Ко времени издания антиутопии «1984» в 1949 году, почти тридцать лет минуло после написания романа «Мы» Евгения Замятина в 1920-м, и сорок лет после того, как Джек Лондон опубликовал свою «Железную пяту», высветив в далёком 1909-м призрак грядущей промышленной олигархии, вскормившей европейский фашизм. Почти всё уже было предсказано, вплоть до применения психиатрии в политических целях. Заслуга Оруэлла несколько в ином: он безошибочно посмел увидеть самое Ближайшее Будущее человечества, связанное с симбиозом власти, капитала и новейших информационных технологий. В своей рецензии на роман Евгения Замятина «Мы» Оруэлл писал в 1946 году: «Это исследование сущности Машины – джина, которого человек бездумно выпустил из бутылки и не может загнать обратно.»  В полной мере его слова можно отнести и к роману «1984» самого Оруэлла, написанному через два года после рецензии.  

Оба автора стоят у истоков явления неоанархического киберпанка, но с интересным отличием. Если мир англичанина поляризован на политические блоки, почти аналогичные современным, то у русского писателя мир глобализирован. И всё же, в основных чертах большое сходство: реально обществом управляет интеллектуально-теократическая  элита, знающая «что такое хорошо и что такое плохо» и выступая от персоны условной фигуры, типа «номинального директора» наших постперестроечных ООО. Старшй Брат в романе Оруэлла (написано в 1948 г.) функционально тождественен Благодетелю в романе Замятина (написано в 1920 г.), являясь метафорой информационного тоталитаризма. Контроль поведения и мыслей человека в обществе, быту и личной жизни – уже норма существования, и отдельный человек  – не более чем «цифра» в лживой паутине всеобщего «Скотского хутора». Глубоко символично, что романы Замятина и Оруэлла объёдиняет тема предательства любви главных героев, после чего они становятся полноценными «конформами» существующих режимов. Это не случайно и это тоже киберпанк: там, где царит Машина, управляющая насекомыми, для любви нет места.

На мой взгляд, истинному духу идей и миров Замятина и Оруэлла в современном кинематографе созвучен драматически возвышенный «Авалон» (2001) Мамору Осии. Ещё одно свидетельство того, что настоящие шедевры случаются не столько от больших денег,  сколько от большого таланта и независимости художника.

© А.Н. Новиков



*   *   *


 



Джордж Оруэлл


Рецензия на „МЫ” Е. И. Замятина

(Перевод  А. Шишкина)


В мои руки наконец-то попала книга Замятина «Мы», о существовании которой я слышал еще несколько лет тому назад и которая представляет собой любопытный литературный феномен нашего книгосжигательского века. Из книги Глеба Струве «Двадцать пять лет советской русской литературы» я узнал следующее.

Замятин, умерший в Париже в 1937 году, был русский писатель и критик, он опубликовал ряд книг как до, так и после революции. «Мы» написаны около 1923 года, и, хотя речь там вовсе не о России и нет прямой связи с современной политикой – это фантастическая картина жизни в двадцать шестом веке нашей эры, – сочинение было запрещено к публикации по причинам идеологического характера. Копия рукописи попала за рубеж, и роман был издан в переводах на английский, французский и чешский, но так и не появился на русском. Английский перевод был издан в США, но я не сумел достать его; но французский перевод (под названием «Nous Autres») мне наконец удалось заполучить. Насколько я могу судить, это не первоклассная книга, но, конечно, весьма необычная, и удивительно, что ни один английский издатель не проявил достаточно предприимчивости, чтобы перепечатать ее.

Первое, что бросается в глаза при чтении «Мы», – факт, я думаю, до сих пор не замеченный, – что роман Олдоса Хаксли «О дивный новый мир», видимо, отчасти обязан своим появлением этой книге. Оба произведения рассказывают о бунте природного человеческого духа против рационального, механизированного, бесчувственного мира, в обоих произведениях действие перенесено на шестьсот лет вперед. Атмосфера обеих книг схожа, и изображается, грубо говоря, один и тот же тип общества, хотя у Хаксли не так явно ощущается политический подтекст и заметнее влияние новейших биологических и психологических теорий.

В романе Замятина в двадцать шестом веке жители Утопии настолько утратили свою индивидуальность, что различаются по номерам. Живут они в стеклянных домах (это написано еще до изобретения телевидения), что позволяет политической полиции, именуемой «Хранители», без труда надзирать за ними. Все носят одинаковую униформу и обычно друг к другу обращаются либо как «нумер такой-то», либо «юнифа» (униформа). Питаются искусственной пищей и в час отдыха маршируют по четверо в ряд под звуки гимна Единого Государства, льющиеся из репродукторов. В положенный перерыв им позволено на час (известный как «сексуальный час») опустить шторы своих стеклянных жилищ. Брак, конечно, упразднен, но сексуальная жизнь не представляется вовсе уж беспорядочной. Для любовных утех каждый имеет нечто вроде чековой книжки с розовыми билетами, и партнер, с которым проведен один из назначенных сексчасов, подписывает корешок талона. Во главе Единого Государства стоит некто, именуемый Благодетелем, которого ежегодно переизбирают всем населением, как правило, единогласно. Руководящий принцип Государства состоит в том, что счастье и свобода несовместимы. Человек был счастлив в саду Эдема, но в безрассудстве своем потребовал свободы и был изгнан в пустыню. Ныне Единое Государство вновь даровало ему счастье, лишив свободы.

Итак, сходство с романом «О дивный новый мир» разительное. И хотя книга Замятина не так удачно построена – у нее довольно вялый и отрывочный сюжет, слишком сложный, чтобы изложить его кратко, – она заключает в себе политический смысл, отсутствующий в романе Хаксли. У Хаксли проблема «человеческой природы» отчасти решена, ибо считается, что с помощью дородового лечения, наркотиков и гипнотического внушения развитию человеческого организма можно придать любую желаемую форму физического и умственного развития. Первоклассный научный работник выводится так же легко, как и полуидиот касты Эпсилон, и в обоих случаях остатки примитивных инстинктов вроде материнского чувства или жажды свободы легко устраняются. Однако остается непонятной причина столь изощренного разделения изображаемого общества на касты. Это не экономическая эксплуатация, но и не стремление запугать и подавить. Тут не существует ни голода, ни жестокости, ни каких-либо лишений. У верхов нет серьезных причин оставаться на вершине власти, и, хотя в бессмысленности каждый обрел счастье, жизнь стала настолько пустой, что трудно поверить, будто такое общество могло бы существовать.

Книга Замятина в целом по духу ближе нашему сегодняшнему дню. Вопреки воспитанию и бдительности Хранителей многие древние человеческие инстинкты продолжают действовать. Рассказчик, Д-503, талантливый инженер, но, в сущности, заурядная личность вроде утопического Билли Брауна из города Лондона, живет в постоянном страхе, ощущая себя в плену атавистических желаний. Он влюбляется (а это, конечно, преступление) в некую I-330, члена подпольного движения сопротивления, которой удается на время втянуть его в подготовку мятежа. Вспыхивает мятеж, и выясняется, что у Благодетеля много противников; эти люди не только замышляют государственный переворот, но и за спущенными шторами предаются таким чудовищным грехам, как сигареты и алкоголь. В конечном счете Д-503 удается избежать последствий своего безрассудного шага. Власти объявляют, что причина недавних беспорядков установлена: оказывается, ряд людей страдают от болезни, именуемой фантазия. Организован специальный нервный центр по борьбе с фантазией, и болезнь излечивается рентгеновским облучением. Д-503 подвергается операции, после чего ему легко совершить то, что он всегда считал своим долгом, то есть выдать сообщников полиции. В полном спокойствии наблюдает он, как пытают I-330 под стеклянным колпаком, откачивая из-под него воздух. «Она смотрела на меня, крепко вцепившись в ручки кресла, смотрела, пока глаза совсем не закрылись. Тогда ее вытащили, с помощью электродов быстро привели в себя и снова посадили под Колокол. Так повторялось три раза – и она все-таки не сказала ни слова. Другие, приведенные вместе с этой женщиной, оказались честнее: многие из них стали говорить с первого же раза. Завтра они все взойдут по ступеням Машины Благодетеля».

Машина Благодетеля – это гильотина. В замятинской Утопии казни – дело привычное. Они совершаются публично, в присутствии Благодетеля и сопровождаются чтением хвалебных од в исполнении официальных поэтов. Гильотина – конечно, уже не грубая махина былых времен, а усовершенствованный аппарат, буквально в мгновение уничтожающий жертву, от которой остается облако пара и лужа чистой воды. Казнь, по сути, является принесением в жертву человека, и этот ритуал пронизан мрачным духом рабовладельческих цивилизаций Древнего мира. Именно это интуитивное раскрытие иррациональной стороны тоталитаризма – жертвенности, жестокости как самоцели, обожания Вождя, наделенного божественными чертами, – ставит книгу Замятина выше книги Хаксли.

Легко понять, почему она была запрещена. Следующий разговор (я даю его в сокращении) между Д-503 и I-330 был бы вполне достаточным поводом для цензора схватиться за синий карандаш:

– Неужели тебе не ясно: то, что вы затеваете, – это революция?

– Да, революция! Почему же это нелепо?

– Нелепо – потому что революции не может быть. Потому что наша революция была последней. И больше никаких революций не может быть. Это известно всякому…

– Милый мой, ты – математик. Так вот, назови мне последнее число.

– То есть?… Какое последнее?

– Ну, последнее, верхнее, самое большое.

– Но, I, это же нелепо. Раз число чисел бесконечно, какое же ты хочешь последнее?

– А какую же ты хочешь последнюю революцию?

Встречаются и другие пассажи в том же духе. Вполне вероятно, однако, что Замятин вовсе и не думал избрать советский режим главной мишенью своей сатиры. Он писал еще при жизни Ленина и не мог иметь в виду сталинскую диктатуру, а условия в России в 1923 году были явно не такие, чтобы кто-то взбунтовался, считая, что жизнь становится слишком спокойной и благоустроенной. Цель Замятина, видимо, не изобразить конкретную страну, а показать, чем нам грозит машинная цивилизация. Я не читал других его книг, но знаю от Глеба Струве, что он прожил несколько лет в Англии и создал острые сатиры на английскую жизнь. Роман «Мы» явно свидетельствует, что автор определенно тяготел к примитивизму. Арестованный царским правительством в 1906 году, он и в 1922-м, при большевиках, оказался в том же тюремном коридоре той же тюрьмы, поэтому у него не было оснований восхищаться современными ему политическими режимами, но его книга не просто результат озлобления. Это исследование сущности Машины – джинна, которого человек бездумно выпустил из бутылки и не может загнать назад. Такая книга будет достойна внимания, когда появится ее английское издание.


1946

Гостевая книга
ВебСтолица.РУ: создай свой бесплатный сайт!  | Пожаловаться  
Движок: Amiro CMS